Литературоведение
Вечность русского слова.
Об альманахе «День поэзии – XXI век. 2026»
Елена Крюкова
Среди громов, среди огней,
Среди клокочущих страстей,
В стихийном, пламенном раздоре,
Она с небес слетает к нам –
Небесная к земным сынам,
С лазурной ясностью во взоре -
И на бунтующее море
Льёт примирительный елей.
Фёдор Тютчев
Поэзия...Необъяснимо и само это слово, и весь огромнейший Космос словесного творчества, что за ним стоит.
Поэзия – то, чем мы дышим, не отдавая себе в этом отчёт.
Поэзия – это и тончайшее волшебство музыки, и ослепительные либо перламутрово-нежные краски мира, но более всего это переливы тонов, шёпотов и криков души. Души, что не вмещается в словесный сосуд; она вылетает и летит, и реет, и парит в недосягаемой вышине, ибо, по Евангелию, "Дух дышит, где хочет" (Евангелие от Иоанна, глава 3, стих 8).
Поэзия – это и тысячелетия, и века, и краткий миг, момент вздоха; её не уместить в один день.
День поэзии! Это целая планета. Таков и новый альманах "День поэзии – XXI век. 2026", что явился читателю совсем недавно, и открыть его и погрузиться в его глубочайшие воды и бездонные небеса, поплыть по его то безумствующему, яростно бушующему, то тихому и рассветно-счастливому океану – всё равно что родиться заново. Да, такова поэзия: она обладает свойством рождать, возрождать нас тогда, когда мы изверились в жизни, потеряли близких, отчаялись и потонули в слезах неизбывного горя, но вот является поэзия – и это наш новый вдох, и улыбка, и забытая, вновь обретённая радость жить. Жить и творить. Жить и любить.
Поэзия передаёт нам ген творчества по наследству, в пространстве-времени, в золотом чертоге великой Русской культуры, где каждый из нас – воин, солдат Поэзии, где мы, её защищая, защищаем и сохраняем наш великий и великолепный язык, а наш язык и есть наш народ; защищаем сокровища нашей истории, защищаем грандиозную Русскую память – залог вечной жизни России и её бессмертной культуры.
***
Богатое собрание – и авторов и стихотворений! Полифоничны пласты стихотворных форм, интонаций, манеры высказывания; глубины предъявленных в рифму мировосприятий и миросозерцаний перемежаются открытиями чистой лирики, гражданский пафос сменяется пронзительной нотой личной трагедии, а рядом – торжество Вселенского праздника, наша неизменная, во главе жизни общества стоящая соборность: мы все – под куполом веры, и Бог для нас воистину есть любовь.
Она и звучит в поэтических строках.
Мы помним наши великие имена. 205 лет Николаю Алексеевичу Некрасову – и эта дата отмечена статьей Юрия Козлова ("Успешный многолетний издатель двух лучших русских литературных журналов «Современник» и «Отечественные записки», Некрасов способствовал вхождению в литературу Тургенева, Гончарова, Островского, Салтыкова-Щедрина, Достоевского, Толстого, многих других авторов, составляющих ныне славу классической русской литературы..."); Евгений Лукин, Евгений Степанов и Андрей Шацков вспомнили добрым словом Наталью Гранцеву – ей исполнилось бы 75 лет ("Если перечислять её заслуги перед отечественной словесностью, то им не будет счёта. Чего только стоят: редактирование краеугольного камня нашего журнального мира – питерской «Невы», серия книг об Уильяме Шекспире, цикл передач «Встречи на Итальянской» на Ленинградском радио, воскрешение в общественном сознании имени поэта XVIII века Михаила Хераскова. Но главное – её стихи, Мастера ленинградской школы. Уверен, что уже никто в этом городе не воскликнет: «Мой Невский, ты – империи букварь»). Поэт Владимир Алейников вспоминает своего друга, Леонида Губанова, одного из лидеров культурного движения СМОГ, что существовало в СССР в 1960-е годы: "Среди молодых московских поэтов не было тогда, пожалуй, человека известнее, самобытнее, ярче. Не было, должен сказать, дотоле, покуда на столичном горизонте не появились и прочие звёзды минувших лет. Но я говорю – о заре. А Губанов на этой заре – был звездою, и этим всё сказано. В предрассветном небе – сиял...". Виктор Петров отдаёт дань памяти Юрия Поликарповича Кузнецова и его высокой, ориентированной на Русский мир и Русский символ, нетленной поэзии; ему в этом году исполняется 85 лет: "Во главе угла – мысль. Более того – русская мысль, по Кузнецову. Но и не забудем, что на Руси край света за первым углом. Когда это сопоставляешь, то само собой складывается, пожалуй, едва ли не сущностная характеристика поэтики Юрия Кузнецова. Чем он, на мой взгляд, прежде всего отличен от других, ото всех прочих стихотворцев, а именно: выражением мысли, как правило, невыразимой даже словом, но воспринимаемой нами через кузнецовский образ." Марианна Дударева находит верные, глубинные слова о Николае Рубцове, что плоть от плоти и дух от духа Земли Русской; у Николая Михайловича в этом году – девяностолетие: "Целокупное восприятие и прочтение образов ночной звезды, воды, мифологемы «красные цветы», архетипа лодки позволяет реконструировать ритуальный купальский сюжет. В этом случае поход матушки за водой не кажется нарушением запрета, красные цветы не сами по себе завяли в садике, и лодка сгнила на речной мели – герой должен возродиться в новом качестве и определить, выстроить свою судьбу. Обращение к народной традиционной культуре позволяет также поставить вопрос о скрытых проявлениях фольклорной традиции в стихотворении Рубцова, о поэтическом диалоге-споре с фольклором.
В горнице, то есть поэтической мастерской Николая Рубцова – светло. Его ночная
звезда светит есенинским несказанным светом нам, забывшимся цифровым сном сегодня."
Николай Сапелкин публикует эссе "День православной поэзии (размышление издателя)" ("Классиков в альманахе было тридцать три – их в альманахе объединил раздел «Звуки небес», а современников – сотня, эту часть мы назвали «Всякое дыхание да хвалит Господа». Они раскрыли все стороны религиозной жизни: от поисков истины, душевных переживаний, религиозного экстаза, нравственных размышлений, до рифмованных молитв и описаний православных праздников..."). Илья Фаликов оглядывается далеко назад, в Серебряный век и эпоху первой русской эмиграции, и вспоминает Владислава Ходасевича – фигуру сложную, неоднозначную, трагическую, знаменующую собой невозвратность Времени, обречённого на огненную перемену; 140 лет сегодня поэту... ("Личность Ходасевича – сплав желчности и сострадательности, беспощадности и всёпонимания. «И вот – живу, чудесный образ мой // Скрыв под личиной низкой и ехидной...» Его критические стрелы внушали трепет, его поддержка тех или иных собратьев – при всей объективности тона – не лишена личной подоплёки, бытовых симпатий-антипатий..."). Я внесла свою скромную лепту в этот хор памяти: 95 лет Глебу Горбовскому в этом году, и нельзя было не вспомнить Глеба Яковлевича с размахом его образности – от лагерных песен и бытовых попевок до пронзающей сердце насквозь, пламенной лирики; того лиризма, что нёс на себе отблески военной трагедии и полнился неутолённой жаждой радости и праздника – во что бы то ни стало: "Удивительно в Горбовском сочетание камерности (стихотворение занимает на бумаге немного места – именно стихотворение, не поэма, не роман в стихах!) и неоспоримой фресковости изложения. Он так же остросоциален, как и пронзительно-лиричен. И всё время, всякий раз он через крупную, двояковыпуклую мутную, сивушную линзу быта видит – зрит, по-библейски говоря! – грандиозное Бытие, и оно окрашено в слепяще-алый цвет огня – трагедии, боли, ярости, – и в траурную черноту смерти и посмертия; он очень больно и ясно чувствовал неотвратимость смерти, и он мысленно и совокупностью всех чувств возносил её на пьедестал – нравственный, мифоло гический, бытийный, – а она, смертушка, мстила ему, как и каждому живущему, болью быта, мелочью памяти, площадной шелухой навечного забвения...".
***
Анатолий Аврутин верен – в своей поэзии – сочетанию нежности и силы, соединению драматизма и тяги к всемерному пониманию. Узнать и понять – значит простить и полюбить. А может, она никуда и не исчезала из сердца, любовь?..
То Отчизна моя мне до боли стесняет дыханье,
То Отечества дым, стоит чуть задышать невпопад,
Забирается в кровь, от меня добиваясь молчанья,
Чтобы вдруг не спросил: «Кто же в той нищете виноват?»
Всё бегут по Руси от раздолья уставшие реки,
Да извечную тайну хранит говорливая тишь.
И подумаешь вдруг: «Это ж сколько всего в человеке!..»
И зачем-то на память кленовый листок сохранишь.
Владимир Алейников размышляет, и чувствует, и надеется – внутри пространства, что богато неведомыми грозами; мы не знаем, когда гроза разразится, когда взыграет стихия; и великолепно показывает мастер это состояние – оно не только состояние внешнего мира, природы, того, что существует вне нас, но прежде всего это жизнь человеческого сердца:
Увы, роднее наших дней – не будет,
Они уйдут, овеяны тоской, –
И память грешная хрустальный шар
раскрутит –
Предгрозья час, нависший над рекой.
Не возражай! – истерзан иль наивен,
Минуя прошлое, пойду я напрямик
Туда, где дол, предчувствующий ливень,
Был в ожиданье так разноязык.
У Сергея Алиханова своя драгоценность памяти: он вспоминает Александра Сергеевича Пушкина, а точнее – вечную дорогу поэта и вечные, взятые в дорогу, черновики; рукописи, где множество слов вымарано (кто видел факсимиле черновиков Пушкина, поймёт, как поэт работал!), где золото добывается путём неустанного и часто тяжёлого поиска – вот что сопровождает поэта всегда, на суждённом жизненном пути:
Равнину снежную заносит –
Был след полозьев и исчез.
Стих стук копыт, снежинок россыпь
На своде гаснущих небес.
И на потеху, на подмогу,
И словом разгоняя тьму,
Вновь взял черновики в дорогу –
Они везде нужны ему.
В драматизме Владислава Артёмова – старинные, да не позабытые нами интонации, переходы и переливы русских народных песен, тягучих, каторжных, кандальных, сибирских:
Не студи мне душу, ветер ледяной,
Где ни спрячешься, везде они найдут –
Над планетой, над Россией, надо мной
Птицы белые и плачут, и поют.
Что-то я загоревал, затосковал,
Птицы белые то плачут, то поют.
Для меня ли кандалы мороз сковал,
Не меня ли по метели поведут...
Поэт и воин, участник Специальной военной операции Дмитрий Артис раздумывает над временем, войной, судьбами людей. Небесный огонь, пламя грозы – молния – выступает тут Православной метафорой, напоминанием о Христовом Кресте как о великом страдании, что Господь взял на Себя, вземляя грехи мира; и естественный тут переход метафорики в простую и летящую сквозь сердце навылет музыку – поэт просит прощенья у тех, кто пал в бою, а это значит – у боевых друзей, у соратников:
Леса дымятся,
рощи, пашни,
и воздух
молнией крещён.
Прошу прощения
у павших
за то, что жив
пока ещё.
У Сергея Арутюнова – жёсткая и бескомпромиссная констатации трагедии как жизненного факта, бесповоротности вполне объяснимого для русской жизни и русского человека жизненного поворота; а это значит – ничего не надо бояться, всему надо бесстрашно открывать лицо и сердце, даже безлюбью, боли, ненависти:
Скрипнет небо, точно лапоть,
Гром раздастся, моложав,
Участь наша – ждать и плакать,
Руль в белёсых пальцах сжав,
Или с видом деловитым
Болт забив на звёзд кунжут,
Взять и сдаться тем глубинам,
Где не любят и не ждут.
Людмила Банцерова напрямую выходит на разговор с Богом. Такой разговор, такая беседа, на грани, на острие бытия, где молитва выходит из берегов и обращается в поэтическое слово, а слово перетекает в живые слёзы, от века свойственна Русской поэзии; Людмила Банцерова не просто (и не только!) следует этой традиции – она находит неповторимые интонации, собственную философскую атмосферу, создающую это сакральное пространство "человек – Бог":
Говори со мною, Боже, говори
утомлённым голосом предзимья.
Глянь, полощутся в тумане фонари,
холодеют эти дни невыносимо...
Говори со мной, заблудшим мотыльком
в ветреном ненужном ожиданье.
Смерть, война – они придут потом,
и рождение потом, и состраданье...
Переулок мой исхоженный затих –
по шагам меня, по лёгкости узнает.
Говори со мной! И в днях мирских
что прибудет, что доковыляет?..
Расплескалась где-то юность по дворам...
Может, пригожусь в чужой окраине.
Прирасту к деревьям тонким, облакам.
Я давно твоею раной ранена...
Любовь Берзина вместе смело и осторожно, чутко прикасается к вечной теме поэзии – теме любви, памяти и смерти:
Вот кровь закатная лесов
И неба голого остуда.
Любить доверчиво врагов
Я никогда уже не буду.
Пусть гаснет свет былого дня,
Но всё же расточатся беды:
Мой друг погибший, жди меня –
На облаке к тебе приеду.
Александр Бобров констатирует горький факт военной разрухи и соединяет эту печальную эмоцию с неизбывной, а значит, победной верой в восстановление, в новое возведение, в воскрешение утраченного:
Всё здесь пока что разбито,
Всюду приметы войны –
От идеалов до быта,
Семьи разделены.
Ну, ничего – восстановим,
Справимся, соединим
Город старинных становий
С русской луною над ним
***
Анатолий Аврутин верен – в своей поэзии – сочетанию нежности и силы, соединению драматизма и тяги к всемерному пониманию. Узнать и понять – значит простить и полюбить. А может, она никуда и не исчезала из сердца, любовь?..
То Отчизна моя мне до боли стесняет дыханье,
То Отечества дым, стоит чуть задышать невпопад,
Забирается в кровь, от меня добиваясь молчанья,
Чтобы вдруг не спросил: «Кто же в той нищете виноват?»
Всё бегут по Руси от раздолья уставшие реки,
Да извечную тайну хранит говорливая тишь.
И подумаешь вдруг: «Это ж сколько всего в человеке!..»
И зачем-то на память кленовый листок сохранишь.
Владимир Алейников размышляет, и чувствует, и надеется – внутри пространства, что богато неведомыми грозами; мы не знаем, когда гроза разразится, когда взыграет стихия; и великолепно показывает мастер это состояние – оно не только состояние внешнего мира, природы, того, что существует вне нас, но прежде всего это жизнь человеческого сердца:
Увы, роднее наших дней – не будет,
Они уйдут, овеяны тоской, –
И память грешная хрустальный шар
раскрутит –
Предгрозья час, нависший над рекой.
Не возражай! – истерзан иль наивен,
Минуя прошлое, пойду я напрямик
Туда, где дол, предчувствующий ливень,
Был в ожиданье так разноязык.
У Сергея Алиханова своя драгоценность памяти: он вспоминает Александра Сергеевича Пушкина, а точнее – вечную дорогу поэта и вечные, взятые в дорогу, черновики; рукописи, где множество слов вымарано (кто видел факсимиле черновиков Пушкина, поймёт, как поэт работал!), где золото добывается путём неустанного и часто тяжёлого поиска – вот что сопровождает поэта всегда, на суждённом жизненном пути:
Равнину снежную заносит –
Был след полозьев и исчез.
Стих стук копыт, снежинок россыпь
На своде гаснущих небес.
И на потеху, на подмогу,
И словом разгоняя тьму,
Вновь взял черновики в дорогу –
Они везде нужны ему.
В драматизме Владислава Артёмова – старинные, да не позабытые нами интонации, переходы и переливы русских народных песен, тягучих, каторжных, кандальных, сибирских:
Не студи мне душу, ветер ледяной,
Где ни спрячешься, везде они найдут –
Над планетой, над Россией, надо мной
Птицы белые и плачут, и поют.
Что-то я загоревал, затосковал,
Птицы белые то плачут, то поют.
Для меня ли кандалы мороз сковал,
Не меня ли по метели поведут...
Поэт и воин, участник Специальной военной операции Дмитрий Артис раздумывает над временем, войной, судьбами людей. Небесный огонь, пламя грозы – молния – выступает тут Православной метафорой, напоминанием о Христовом Кресте как о великом страдании, что Господь взял на Себя, вземляя грехи мира; и естественный тут переход метафорики в простую и летящую сквозь сердце навылет музыку – поэт просит прощенья у тех, кто пал в бою, а это значит – у боевых друзей, у соратников:
Леса дымятся,
рощи, пашни,
и воздух
молнией крещён.
Прошу прощения
у павших
за то, что жив
пока ещё.
У Сергея Арутюнова – жёсткая и бескомпромиссная констатации трагедии как жизненного факта, бесповоротности вполне объяснимого для русской жизни и русского человека жизненного поворота; а это значит – ничего не надо бояться, всему надо бесстрашно открывать лицо и сердце, даже безлюбью, боли, ненависти:
Скрипнет небо, точно лапоть,
Гром раздастся, моложав,
Участь наша – ждать и плакать,
Руль в белёсых пальцах сжав,
Или с видом деловитым
Болт забив на звёзд кунжут,
Взять и сдаться тем глубинам,
Где не любят и не ждут.
Людмила Банцерова напрямую выходит на разговор с Богом. Такой разговор, такая беседа, на грани, на острие бытия, где молитва выходит из берегов и обращается в поэтическое слово, а слово перетекает в живые слёзы, от века свойственна Русской поэзии; Людмила Банцерова не просто (и не только!) следует этой традиции – она находит неповторимые интонации, собственную философскую атмосферу, создающую это сакральное пространство "человек – Бог":
Говори со мною, Боже, говори
утомлённым голосом предзимья.
Глянь, полощутся в тумане фонари,
холодеют эти дни невыносимо...
Говори со мной, заблудшим мотыльком
в ветреном ненужном ожиданье.
Смерть, война – они придут потом,
и рождение потом, и состраданье...
Переулок мой исхоженный затих –
по шагам меня, по лёгкости узнает.
Говори со мной! И в днях мирских
что прибудет, что доковыляет?..
Расплескалась где-то юность по дворам...
Может, пригожусь в чужой окраине.
Прирасту к деревьям тонким, облакам.
Я давно твоею раной ранена...
Любовь Берзина вместе смело и осторожно, чутко прикасается к вечной теме поэзии – теме любви, памяти и смерти:
Вот кровь закатная лесов
И неба голого остуда.
Любить доверчиво врагов
Я никогда уже не буду.
Пусть гаснет свет былого дня,
Но всё же расточатся беды:
Мой друг погибший, жди меня –
На облаке к тебе приеду.
Александр Бобров констатирует горький факт военной разрухи и соединяет эту печальную эмоцию с неизбывной, а значит, победной верой в восстановление, в новое возведение, в воскрешение утраченного:
Всё здесь пока что разбито,
Всюду приметы войны –
От идеалов до быта,
Семьи разделены.
Ну, ничего – восстановим,
Справимся, соединим
Город старинных становий
С русской луною над ним
Николай Сапелкин публикует эссе "День православной поэзии (размышление издателя)" ("Классиков в альманахе было тридцать три – их в альманахе объединил раздел «Звуки небес», а современников – сотня, эту часть мы назвали «Всякое дыхание да хвалит Господа». Они раскрыли все стороны религиозной жизни: от поисков истины, душевных переживаний, религиозного экстаза, нравственных размышлений, до рифмованных молитв и описаний православных праздников..."). Илья Фаликов оглядывается далеко назад, в Серебряный век и эпоху первой русской эмиграции, и вспоминает Владислава Ходасевича – фигуру сложную, неоднозначную, трагическую, знаменующую собой невозвратность Времени, обречённого на огненную перемену; 140 лет сегодня поэту... ("Личность Ходасевича – сплав желчности и сострадательности, беспощадности и всёпонимания. «И вот – живу, чудесный образ мой // Скрыв под личиной низкой и ехидной...» Его критические стрелы внушали трепет, его поддержка тех или иных собратьев – при всей объективности тона – не лишена личной подоплёки, бытовых симпатий-антипатий..."). Я внесла свою скромную лепту в этот хор памяти: 95 лет Глебу Горбовскому в этом году, и нельзя было не вспомнить Глеба Яковлевича с размахом его образности – от лагерных песен и бытовых попевок до пронзающей сердце насквозь, пламенной лирики; того лиризма, что нёс на себе отблески военной трагедии и полнился неутолённой жаждой радости и праздника – во что бы то ни стало: "Удивительно в Горбовском сочетание камерности (стихотворение занимает на бумаге немного места – именно стихотворение, не поэма, не роман в стихах!) и неоспоримой фресковости изложения. Он так же остросоциален, как и пронзительно-лиричен. И всё время, всякий раз он через крупную, двояковыпуклую мутную, сивушную линзу быта видит – зрит, по-библейски говоря! – грандиозное Бытие, и оно окрашено в слепяще-алый цвет огня – трагедии, боли, ярости, – и в траурную черноту смерти и посмертия; он очень больно и ясно чувствовал неотвратимость смерти, и он мысленно и совокупностью всех чувств возносил её на пьедестал – нравственный, мифоло гический, бытийный, – а она, смертушка, мстила ему, как и каждому живущему, болью быта, мелочью памяти, площадной шелухой навечного забвения...".
***
Анатолий Аврутин верен – в своей поэзии – сочетанию нежности и силы, соединению драматизма и тяги к всемерному пониманию. Узнать и понять – значит простить и полюбить. А может, она никуда и не исчезала из сердца, любовь?..
То Отчизна моя мне до боли стесняет дыханье,
То Отечества дым, стоит чуть задышать невпопад,
Забирается в кровь, от меня добиваясь молчанья,
Чтобы вдруг не спросил: «Кто же в той нищете виноват?»
Всё бегут по Руси от раздолья уставшие реки,
Да извечную тайну хранит говорливая тишь.
И подумаешь вдруг: «Это ж сколько всего в человеке!..»
И зачем-то на память кленовый листок сохранишь.
Владимир Алейников размышляет, и чувствует, и надеется – внутри пространства, что богато неведомыми грозами; мы не знаем, когда гроза разразится, когда взыграет стихия; и великолепно показывает мастер это состояние – оно не только состояние внешнего мира, природы, того, что существует вне нас, но прежде всего это жизнь человеческого сердца:
Увы, роднее наших дней – не будет,
Они уйдут, овеяны тоской, –
И память грешная хрустальный шар
раскрутит –
Предгрозья час, нависший над рекой.
Не возражай! – истерзан иль наивен,
Минуя прошлое, пойду я напрямик
Туда, где дол, предчувствующий ливень,
Был в ожиданье так разноязык.
У Сергея Алиханова своя драгоценность памяти: он вспоминает Александра Сергеевича Пушкина, а точнее – вечную дорогу поэта и вечные, взятые в дорогу, черновики; рукописи, где множество слов вымарано (кто видел факсимиле черновиков Пушкина, поймёт, как поэт работал!), где золото добывается путём неустанного и часто тяжёлого поиска – вот что сопровождает поэта всегда, на суждённом жизненном пути:
Равнину снежную заносит –
Был след полозьев и исчез.
Стих стук копыт, снежинок россыпь
На своде гаснущих небес.
И на потеху, на подмогу,
И словом разгоняя тьму,
Вновь взял черновики в дорогу –
Они везде нужны ему.
В драматизме Владислава Артёмова – старинные, да не позабытые нами интонации, переходы и переливы русских народных песен, тягучих, каторжных, кандальных, сибирских:
Не студи мне душу, ветер ледяной,
Где ни спрячешься, везде они найдут –
Над планетой, над Россией, надо мной
Птицы белые и плачут, и поют.
Что-то я загоревал, затосковал,
Птицы белые то плачут, то поют.
Для меня ли кандалы мороз сковал,
Не меня ли по метели поведут...
Поэт и воин, участник Специальной военной операции Дмитрий Артис раздумывает над временем, войной, судьбами людей. Небесный огонь, пламя грозы – молния – выступает тут Православной метафорой, напоминанием о Христовом Кресте как о великом страдании, что Господь взял на Себя, вземляя грехи мира; и естественный тут переход метафорики в простую и летящую сквозь сердце навылет музыку – поэт просит прощенья у тех, кто пал в бою, а это значит – у боевых друзей, у соратников:
Леса дымятся,
рощи, пашни,
и воздух
молнией крещён.
Прошу прощения
у павших
за то, что жив
пока ещё.
У Сергея Арутюнова – жёсткая и бескомпромиссная констатации трагедии как жизненного факта, бесповоротности вполне объяснимого для русской жизни и русского человека жизненного поворота; а это значит – ничего не надо бояться, всему надо бесстрашно открывать лицо и сердце, даже безлюбью, боли, ненависти:
Скрипнет небо, точно лапоть,
Гром раздастся, моложав,
Участь наша – ждать и плакать,
Руль в белёсых пальцах сжав,
Или с видом деловитым
Болт забив на звёзд кунжут,
Взять и сдаться тем глубинам,
Где не любят и не ждут.
Людмила Банцерова напрямую выходит на разговор с Богом. Такой разговор, такая беседа, на грани, на острие бытия, где молитва выходит из берегов и обращается в поэтическое слово, а слово перетекает в живые слёзы, от века свойственна Русской поэзии; Людмила Банцерова не просто (и не только!) следует этой традиции – она находит неповторимые интонации, собственную философскую атмосферу, создающую это сакральное пространство "человек – Бог":
Говори со мною, Боже, говори
утомлённым голосом предзимья.
Глянь, полощутся в тумане фонари,
холодеют эти дни невыносимо...
Говори со мной, заблудшим мотыльком
в ветреном ненужном ожиданье.
Смерть, война – они придут потом,
и рождение потом, и состраданье...
Переулок мой исхоженный затих –
по шагам меня, по лёгкости узнает.
Говори со мной! И в днях мирских
что прибудет, что доковыляет?..
Расплескалась где-то юность по дворам...
Может, пригожусь в чужой окраине.
Прирасту к деревьям тонким, облакам.
Я давно твоею раной ранена...
Любовь Берзина вместе смело и осторожно, чутко прикасается к вечной теме поэзии – теме любви, памяти и смерти:
Вот кровь закатная лесов
И неба голого остуда.
Любить доверчиво врагов
Я никогда уже не буду.
Пусть гаснет свет былого дня,
Но всё же расточатся беды:
Мой друг погибший, жди меня –
На облаке к тебе приеду.
Александр Бобров констатирует горький факт военной разрухи и соединяет эту печальную эмоцию с неизбывной, а значит, победной верой в восстановление, в новое возведение, в воскрешение утраченного:
Всё здесь пока что разбито,
Всюду приметы войны –
От идеалов до быта,
Семьи разделены.
Ну, ничего – восстановим,
Справимся, соединим
Город старинных становий
С русской луною над ним
***
Анатолий Аврутин верен – в своей поэзии – сочетанию нежности и силы, соединению драматизма и тяги к всемерному пониманию. Узнать и понять – значит простить и полюбить. А может, она никуда и не исчезала из сердца, любовь?..
То Отчизна моя мне до боли стесняет дыханье,
То Отечества дым, стоит чуть задышать невпопад,
Забирается в кровь, от меня добиваясь молчанья,
Чтобы вдруг не спросил: «Кто же в той нищете виноват?»
Всё бегут по Руси от раздолья уставшие реки,
Да извечную тайну хранит говорливая тишь.
И подумаешь вдруг: «Это ж сколько всего в человеке!..»
И зачем-то на память кленовый листок сохранишь.
Владимир Алейников размышляет, и чувствует, и надеется – внутри пространства, что богато неведомыми грозами; мы не знаем, когда гроза разразится, когда взыграет стихия; и великолепно показывает мастер это состояние – оно не только состояние внешнего мира, природы, того, что существует вне нас, но прежде всего это жизнь человеческого сердца:
Увы, роднее наших дней – не будет,
Они уйдут, овеяны тоской, –
И память грешная хрустальный шар
раскрутит –
Предгрозья час, нависший над рекой.
Не возражай! – истерзан иль наивен,
Минуя прошлое, пойду я напрямик
Туда, где дол, предчувствующий ливень,
Был в ожиданье так разноязык.
У Сергея Алиханова своя драгоценность памяти: он вспоминает Александра Сергеевича Пушкина, а точнее – вечную дорогу поэта и вечные, взятые в дорогу, черновики; рукописи, где множество слов вымарано (кто видел факсимиле черновиков Пушкина, поймёт, как поэт работал!), где золото добывается путём неустанного и часто тяжёлого поиска – вот что сопровождает поэта всегда, на суждённом жизненном пути:
Равнину снежную заносит –
Был след полозьев и исчез.
Стих стук копыт, снежинок россыпь
На своде гаснущих небес.
И на потеху, на подмогу,
И словом разгоняя тьму,
Вновь взял черновики в дорогу –
Они везде нужны ему.
В драматизме Владислава Артёмова – старинные, да не позабытые нами интонации, переходы и переливы русских народных песен, тягучих, каторжных, кандальных, сибирских:
Не студи мне душу, ветер ледяной,
Где ни спрячешься, везде они найдут –
Над планетой, над Россией, надо мной
Птицы белые и плачут, и поют.
Что-то я загоревал, затосковал,
Птицы белые то плачут, то поют.
Для меня ли кандалы мороз сковал,
Не меня ли по метели поведут...
Поэт и воин, участник Специальной военной операции Дмитрий Артис раздумывает над временем, войной, судьбами людей. Небесный огонь, пламя грозы – молния – выступает тут Православной метафорой, напоминанием о Христовом Кресте как о великом страдании, что Господь взял на Себя, вземляя грехи мира; и естественный тут переход метафорики в простую и летящую сквозь сердце навылет музыку – поэт просит прощенья у тех, кто пал в бою, а это значит – у боевых друзей, у соратников:
Леса дымятся,
рощи, пашни,
и воздух
молнией крещён.
Прошу прощения
у павших
за то, что жив
пока ещё.
У Сергея Арутюнова – жёсткая и бескомпромиссная констатации трагедии как жизненного факта, бесповоротности вполне объяснимого для русской жизни и русского человека жизненного поворота; а это значит – ничего не надо бояться, всему надо бесстрашно открывать лицо и сердце, даже безлюбью, боли, ненависти:
Скрипнет небо, точно лапоть,
Гром раздастся, моложав,
Участь наша – ждать и плакать,
Руль в белёсых пальцах сжав,
Или с видом деловитым
Болт забив на звёзд кунжут,
Взять и сдаться тем глубинам,
Где не любят и не ждут.
Людмила Банцерова напрямую выходит на разговор с Богом. Такой разговор, такая беседа, на грани, на острие бытия, где молитва выходит из берегов и обращается в поэтическое слово, а слово перетекает в живые слёзы, от века свойственна Русской поэзии; Людмила Банцерова не просто (и не только!) следует этой традиции – она находит неповторимые интонации, собственную философскую атмосферу, создающую это сакральное пространство "человек – Бог":
Говори со мною, Боже, говори
утомлённым голосом предзимья.
Глянь, полощутся в тумане фонари,
холодеют эти дни невыносимо...
Говори со мной, заблудшим мотыльком
в ветреном ненужном ожиданье.
Смерть, война – они придут потом,
и рождение потом, и состраданье...
Переулок мой исхоженный затих –
по шагам меня, по лёгкости узнает.
Говори со мной! И в днях мирских
что прибудет, что доковыляет?..
Расплескалась где-то юность по дворам...
Может, пригожусь в чужой окраине.
Прирасту к деревьям тонким, облакам.
Я давно твоею раной ранена...
Любовь Берзина вместе смело и осторожно, чутко прикасается к вечной теме поэзии – теме любви, памяти и смерти:
Вот кровь закатная лесов
И неба голого остуда.
Любить доверчиво врагов
Я никогда уже не буду.
Пусть гаснет свет былого дня,
Но всё же расточатся беды:
Мой друг погибший, жди меня –
На облаке к тебе приеду.
Александр Бобров констатирует горький факт военной разрухи и соединяет эту печальную эмоцию с неизбывной, а значит, победной верой в восстановление, в новое возведение, в воскрешение утраченного:
Всё здесь пока что разбито,
Всюду приметы войны –
От идеалов до быта,
Семьи разделены.
Ну, ничего – восстановим,
Справимся, соединим
Город старинных становий
С русской луною над ним
Анатолий Вершинский утверждает, радостно и непреложно, вечность Русской речи, Русского народа, что, говоря на родном языке, полнит жизнью, прошлой, настоящей и будущей, многоликие, обширные земли:
Долго Русь терзали лихоимцы:
вкус и толк познали в грабеже
половцы, ордынцы, ляхи, крымцы,
а теперь – и сродники уже.
Только не по-польски, не по-тюркски,
не на мове галицких громад –
В Новгороде-Северском и Курске
жители по-русски говорят.
Военные образы, боль сражений, ответственность перед теми, кто завтра придёт на землю, опалённую боями, звучат в стихах Алексея Витакова:
В рай попадут солдаты и дети.
Ворон низко уходит в полёт.
Кто будет брать интервью у смерти?
Военкорам, два шага вперёд.
Ветер разлуки – на то Божья воля.
Запевала сквозь горечь зачнёт...
Кто будет брать интервью у боли?
Военлитам, два шага вперёд.
Так же дорог из уст поэта, как разговор с Господом, разговор с Родиной. Мы от века одушевляем родную землю. Вот и Аркадий Гонтовский находит единственные слова, чтобы обратиться, со всей силой любви, к родимой Матушке-земле:
В твоих глазах то ночь печальная,
То день ненастный, то привет,
То вдруг увижу в них венчание
Весенних дней и зрелых лет.
Но мне дороже те мгновения,
Когда из горькой немоты
На мир душа глядит в смятении,
Ища тепла и простоты.
Высоки и торжественны в трагизме своём, в ощущении невозвратности быстротекущего Времени строки Валентины Ерофеевой, летящие над ночным миром, как бесшумные, навек исчезающие в бездне неба птицы:
Ушла туда, куда должна уйти,
Где предначертанность и куст терновый,
И от болотной зыбкости пути
Лишь желтоцвет вдали большеголовый
Сияет глазом на прощанье мне.
Не буду больше – разве что во сне –
Так маяться чужими именами
И плакать в ночь усталыми слезами
О том последнем – или первом – дне.
И воспарившему прощенье будет свято,
Иль гибельно?.. Но там уж всё равно...
И выбора здесь нет, как нет возврата.
Лишь свет небесный – в стылое окно.
Православные ассоциации, церковные реминисценции предстают в стихах Геннадия Ёмкина при изображении им Русской природы, утверждая незримую и крепчайшую связь всего сущего в России с символикой Бога, с упованием на Бога:
Словно, надев панагию
Солнца на жёлтых лучах,
Шёпоты льёт золотые
Полдень в покои дубрав.
Смотрят берёзы подружки –
Ветер, как тот пономарь,
Тихим примерил опушкам
Осени светлый стихарь.
Максим Замшев мыслит о военных действиях, о жизни и гибели горько, болезненно, философски-трагично, и остаётся на губах и в душе эта не исчезающая полынная горечь:
Я закончил жизнь и стал снарядом,
Я летаю, выбираю цели,
Я невидим, не ищите взглядом,
Думайте, что птички прилетели.
О войне и её роковом, грозовом воздухе помышляет и Геннадий Иванов:
Пролетела бабочка, как в сказке.
Распустились флоксы поутру...
А кому-то броники да каски,
Да бои тяжёлые в Яру.
Лето, лето... А кому-то горе.
А кому-то маяться в плену.
Чтоб не жить нам в рабстве и позоре,
Мужики уходят на войну.
Геннадию Калашникову внятен ход всепожирающего Времени. Взгляд вперёд – кто там?.. Взгляд назад – кого я там оставил... Нам важны современники, со-мгновенники. Но думы о навсегда ушедшем и о том, что ждёт впереди, свойственны человеку живому, живущему...
Это пруд, это лист с желтизной,
здесь воды опускаются веки.
Это все остаётся со мной
и уходит куда-то навеки.
Кто-то пёстрой листвою шуршит
и торопится следом за мною.
–Не спеши, – говорю, – не спеши...
Оглянусь – никого за спиною.
О Времени, в коем живут и мощные, и нежнейшие, тишайшие проявления Бога, – и стихотворения Светланы Кековой, смиренно принимающей всё суждённое и велико любящей всё, на земле, на Родине Богом данное:
Нам с тобою к лицу слабый отсвет любви и страданья.
День подходит к концу, наступает пора увяданья.
Это в келью души открывается тайная дверца...
Здравствуй, тихий закат моего непокорного сердца!
Я не знаю, о чём в небе птицы кричат, улетая,
как листва, на деревьях сквозит красота золотая,
нам её не понять, мы ещё не простились с весною,
и кого мы пленять будем инеем, льдом, белизною?
И в пандан этим лирическим исповедям, опорными нотами в этом аккорде-консонансе Вселенской гармонии звучит голос Виктора Кирюшина, удивительного Русского лирика, что прикасается к вечным архетипам, а ведь каждого они волнуют, каждому не раз являются в образах и символах-знаках на долгой дороге жизни, которою идём-бредём, не зная часа своего:
Жизнь прожита.
Грехи неискупимы.
В душе, как в доме, сор и неуют.
Но отчего так сладко серафимы,
Незримые,
О будущем поют?
Суди себя по самой высшей мерке.
И на краю тебя убережёт
Тот дивный свет,
Что никогда не меркнет,
И та любовь,
Что никогда не лжёт.
У Надежды Князевой изображаемый мир многолик, многомерен, многогранен, и торжество Рождества она живописует сквозь алмазную зимнюю призму современного вокзала, поездов, семафоров, дороги:
Снаружи холодно и ясно.
Вокзал, гостей в себя впусти!
Тепло Младенцу, словно в яслях,
Лежать у города в горсти.
Грохочет скорый – мимо, мимо,
Но все слетаются, кто знал,
И семафоры серафимам
Дают посадочный сигнал.
Кирилл Козлов благородно верен музыке неуничтожимой памяти – памяти войны, памяти Ленинграда, памяти ушедших и воевавших поэтов; в стихах звучит лейтмотив Русского героизма, вечная мелодия храбрости, стойкости, веры:
Захочешь свернуть – не выйдет! Вот навигатор,
История наша... До боли, до гневной дрожи...
Поэт-балтиец, погибший за нас когда-то,
Писавший о том, что свастику изничтожим.
Сергей Козлов встаёт под высоко реющее знамя борьбы, воли, Победы. Разве мы привыкли к поражениям? Война в Русской истории всегда заканчивалась Победой. Да, непомерно высока плата за неё! Но именно так народ поднимается к новой жизни. И помнит то, что было. И строит то, что будет:
Когда закончится Великая война,
И будет вложен в ножны меч Державы,
Я на рассвете выйду в русские поля
И упаду в росу и в эти травы.
А в этих травах кровный сок течёт
Всех тех, кто лёг когда-то в эту землю.
И Бог с небес из вечности речёт:
Ко Мне идите, русских воинов приемлю.
А те, кто выжил, выйдут на парад
И мимо стен Кремля пройдут рядами.
А от моей земли отступит ад,
Что остановлен нашими руками.
Андрей Коровин отождествляет себя со всем сущим, с дрожанием и сладостью природы, с лаской воды, с вышиной неба; здесь природа внутренне рифмуется со свободой, и это и есть свобода движения души, свобода биения сердца:
стать рыбаком одинокой реки
медленно тянущей водную лету
где молчаливо лежат поплавки
рыбы в затонах стоят неодеты
где наклоняются ивы к реке
пьют зачарованно тёмную воду
где стрекоза зацветёт на руке
и улетит выбирая свободу
Живёт болью своего Времени Юрий Кублановский; он не разделяет всё происходящее и жизнь свою и своей семьи – всё в драматическом, как страстная симфония, современном мире связано, всё сплетено – судьбами и событиями; поэт ловит вибрации нынешнего дня и думает о дне завтрашнем; и сквозь неоспоримую трагедию войны прорастает столь же бесспорная радость грядущей жизни:
Есть безответная, вероятно,
загадка, кто б ни давал приказ,
в немотивированных затратных
бросках в Россию армейских масс.
Живой, как пишется в сводках, силы
без счёту тут полегло, и вот
теперь поля её суть могилы
своей и многих чужих пехот.
И только певчие невидимки
их тут и чествуют
в заревой
слоящейся по бурьянам дымке
ещё при звёздах над головой.
Любовь к Родине!.. Разве это чувство возможно изъять, выдернуть из себя?.. Разве его возможно заменить чем-то иным? Мы сращены с родной землёй невидимой пуповиной. Мы питаемся ею, родимою землёй, вдохновляемся ею и ложимся в неё. И Станислав Куняев вновь доказывает это неубиваемое, святое чувство стихами:
Как разорвать мне мою пуповину
С древним погостом, с холодной Окой?
Выйду к обрыву, взгляну на равнину –
Вечное счастье и вечный покой!
Если желанье одно, умирая,
Будет позволено выдохнуть мне, –
Я возжелал бы из ада иль рая,
Но возвращаться к несчастной земле.
Тенью иль светом – разочек в столетье!
Чтоб успокоиться, глядя на вас,
Русские веточки, правнуки, дети...
Живы?.. О Господи!.. Слёзы из глаз!..
У Вячеслава Куприянова воспоминание о давних школьных учебниках перерастает в мечту о немыслимом, желанном всемирном счастье, – так из мира детей вырастает мир взрослых, что не утеряли детской наивности и детской чистоты, не обрели взрослой вражды и взрослой ненависти:
Есть ещё высшая история
Не та что случилась как случилась
А та что должна была быть
И есть ещё высшая география
Населённая счастливыми странами
Которые счастливы оттого
Что они граничат друг с другом
И есть ещё высшая астрономия
Где звёзды вывернуты наизнанку
И из них в любое время года
Сыплется новогодний снег
И засыпает разбитую дорогу моей жизни
Со всеми моими забытыми
Устаревшими школьными учебниками
Для Максима Лаврентьева апология бессмертия – в песне соловья на ветке, в речном песке, в запахе свежего гриба в лесу; спокойствие природы, быть может, и есть высшая мудрость, осознав которую человек становится воистину счастлив:
Много книг я мудрёных прочёл,
но гораздо мудрее, чем книги,
этот берег, жужжание пчёл,
эти заросли спелой черники.
Всё в природе само по себе
нарушает людские каноны,
но изящней листок на грибе,
чем изгибы в скульптурах Кановы.
Светлане Леонтьевой снятся страшные сны о переселении сына в чужедальние страны, и она метафорически падает на землю и разрывает себе горло неистовым криком, как только вообразит, что это произошло на самом деле; стихи обращены к незнакомой поэтессе, которая недостойна была "наплакать" себе "званье поэта", – а возможно, поэтесса обращается столь яростно к самой себе:
Лишь в страшном, недюжинном сне, как представлю,
что сын мой оставил мои Ярославли,
Рязань, Москву, Горький, любой пряный град,
на землю кидаюсь, рву горло до гланд
глаголами!
Нет, я чужим не отдам.
Ни Персии розовой, как самарянки,
ни югу восточному, как египтянки,
ни Мехико – можно ли? – там католички!
Мой сын – православный,
крещённый мной лично!
В купели на Карповке! В детской постели
ему Петербургские Ксении пели!
Он трогал распятие детской рукою,
твоё ли распятье,
моё ли, архангела?
(Никак своё сердце я не успокою,
ты званье поэта себе не наплакала!)
Сергей Лобанов предъявляет читателю мощные стихи, где звучит голос фронта (это же и название стихотворения). Над строками поднимается – громадным куполом, то солнечным, то звёздным – всё пространство Родины, все голоса её народа, весь плач живых и все песни умерших, убитых; эти стихи звучат, как могучий всенародный хор, как исповедь Русского народа перед лицом великого военного испытания:
На дне окопов выкован войной.
Натуженный,
задумчивый,
стальной,
Не всем понятный, хриплый голос фронта,
Глаголами застрявший в горле чьём-то,
Стихами вдруг прорезался во мне
В прокуренной блиндажной тишине.
Он – голоса товарищей моих,
Которых больше нет среди живых.
Он – минный свист и реактивный вой,
И рваный голос всей передовой.
Он – шёпот матерей и гнев отцов.
Он – тысячи солдатских голосов.
Он – голос тех, кого я не сберёг,
Но сделал пульсом этих дымных строк.
Долго Русь терзали лихоимцы:
вкус и толк познали в грабеже
половцы, ордынцы, ляхи, крымцы,
а теперь – и сродники уже.
Только не по-польски, не по-тюркски,
не на мове галицких громад –
В Новгороде-Северском и Курске
жители по-русски говорят.
Военные образы, боль сражений, ответственность перед теми, кто завтра придёт на землю, опалённую боями, звучат в стихах Алексея Витакова:
В рай попадут солдаты и дети.
Ворон низко уходит в полёт.
Кто будет брать интервью у смерти?
Военкорам, два шага вперёд.
Ветер разлуки – на то Божья воля.
Запевала сквозь горечь зачнёт...
Кто будет брать интервью у боли?
Военлитам, два шага вперёд.
Так же дорог из уст поэта, как разговор с Господом, разговор с Родиной. Мы от века одушевляем родную землю. Вот и Аркадий Гонтовский находит единственные слова, чтобы обратиться, со всей силой любви, к родимой Матушке-земле:
В твоих глазах то ночь печальная,
То день ненастный, то привет,
То вдруг увижу в них венчание
Весенних дней и зрелых лет.
Но мне дороже те мгновения,
Когда из горькой немоты
На мир душа глядит в смятении,
Ища тепла и простоты.
Высоки и торжественны в трагизме своём, в ощущении невозвратности быстротекущего Времени строки Валентины Ерофеевой, летящие над ночным миром, как бесшумные, навек исчезающие в бездне неба птицы:
Ушла туда, куда должна уйти,
Где предначертанность и куст терновый,
И от болотной зыбкости пути
Лишь желтоцвет вдали большеголовый
Сияет глазом на прощанье мне.
Не буду больше – разве что во сне –
Так маяться чужими именами
И плакать в ночь усталыми слезами
О том последнем – или первом – дне.
И воспарившему прощенье будет свято,
Иль гибельно?.. Но там уж всё равно...
И выбора здесь нет, как нет возврата.
Лишь свет небесный – в стылое окно.
Православные ассоциации, церковные реминисценции предстают в стихах Геннадия Ёмкина при изображении им Русской природы, утверждая незримую и крепчайшую связь всего сущего в России с символикой Бога, с упованием на Бога:
Словно, надев панагию
Солнца на жёлтых лучах,
Шёпоты льёт золотые
Полдень в покои дубрав.
Смотрят берёзы подружки –
Ветер, как тот пономарь,
Тихим примерил опушкам
Осени светлый стихарь.
Максим Замшев мыслит о военных действиях, о жизни и гибели горько, болезненно, философски-трагично, и остаётся на губах и в душе эта не исчезающая полынная горечь:
Я закончил жизнь и стал снарядом,
Я летаю, выбираю цели,
Я невидим, не ищите взглядом,
Думайте, что птички прилетели.
О войне и её роковом, грозовом воздухе помышляет и Геннадий Иванов:
Пролетела бабочка, как в сказке.
Распустились флоксы поутру...
А кому-то броники да каски,
Да бои тяжёлые в Яру.
Лето, лето... А кому-то горе.
А кому-то маяться в плену.
Чтоб не жить нам в рабстве и позоре,
Мужики уходят на войну.
Геннадию Калашникову внятен ход всепожирающего Времени. Взгляд вперёд – кто там?.. Взгляд назад – кого я там оставил... Нам важны современники, со-мгновенники. Но думы о навсегда ушедшем и о том, что ждёт впереди, свойственны человеку живому, живущему...
Это пруд, это лист с желтизной,
здесь воды опускаются веки.
Это все остаётся со мной
и уходит куда-то навеки.
Кто-то пёстрой листвою шуршит
и торопится следом за мною.
–Не спеши, – говорю, – не спеши...
Оглянусь – никого за спиною.
О Времени, в коем живут и мощные, и нежнейшие, тишайшие проявления Бога, – и стихотворения Светланы Кековой, смиренно принимающей всё суждённое и велико любящей всё, на земле, на Родине Богом данное:
Нам с тобою к лицу слабый отсвет любви и страданья.
День подходит к концу, наступает пора увяданья.
Это в келью души открывается тайная дверца...
Здравствуй, тихий закат моего непокорного сердца!
Я не знаю, о чём в небе птицы кричат, улетая,
как листва, на деревьях сквозит красота золотая,
нам её не понять, мы ещё не простились с весною,
и кого мы пленять будем инеем, льдом, белизною?
И в пандан этим лирическим исповедям, опорными нотами в этом аккорде-консонансе Вселенской гармонии звучит голос Виктора Кирюшина, удивительного Русского лирика, что прикасается к вечным архетипам, а ведь каждого они волнуют, каждому не раз являются в образах и символах-знаках на долгой дороге жизни, которою идём-бредём, не зная часа своего:
Жизнь прожита.
Грехи неискупимы.
В душе, как в доме, сор и неуют.
Но отчего так сладко серафимы,
Незримые,
О будущем поют?
Суди себя по самой высшей мерке.
И на краю тебя убережёт
Тот дивный свет,
Что никогда не меркнет,
И та любовь,
Что никогда не лжёт.
У Надежды Князевой изображаемый мир многолик, многомерен, многогранен, и торжество Рождества она живописует сквозь алмазную зимнюю призму современного вокзала, поездов, семафоров, дороги:
Снаружи холодно и ясно.
Вокзал, гостей в себя впусти!
Тепло Младенцу, словно в яслях,
Лежать у города в горсти.
Грохочет скорый – мимо, мимо,
Но все слетаются, кто знал,
И семафоры серафимам
Дают посадочный сигнал.
Кирилл Козлов благородно верен музыке неуничтожимой памяти – памяти войны, памяти Ленинграда, памяти ушедших и воевавших поэтов; в стихах звучит лейтмотив Русского героизма, вечная мелодия храбрости, стойкости, веры:
Захочешь свернуть – не выйдет! Вот навигатор,
История наша... До боли, до гневной дрожи...
Поэт-балтиец, погибший за нас когда-то,
Писавший о том, что свастику изничтожим.
Сергей Козлов встаёт под высоко реющее знамя борьбы, воли, Победы. Разве мы привыкли к поражениям? Война в Русской истории всегда заканчивалась Победой. Да, непомерно высока плата за неё! Но именно так народ поднимается к новой жизни. И помнит то, что было. И строит то, что будет:
Когда закончится Великая война,
И будет вложен в ножны меч Державы,
Я на рассвете выйду в русские поля
И упаду в росу и в эти травы.
А в этих травах кровный сок течёт
Всех тех, кто лёг когда-то в эту землю.
И Бог с небес из вечности речёт:
Ко Мне идите, русских воинов приемлю.
А те, кто выжил, выйдут на парад
И мимо стен Кремля пройдут рядами.
А от моей земли отступит ад,
Что остановлен нашими руками.
Андрей Коровин отождествляет себя со всем сущим, с дрожанием и сладостью природы, с лаской воды, с вышиной неба; здесь природа внутренне рифмуется со свободой, и это и есть свобода движения души, свобода биения сердца:
стать рыбаком одинокой реки
медленно тянущей водную лету
где молчаливо лежат поплавки
рыбы в затонах стоят неодеты
где наклоняются ивы к реке
пьют зачарованно тёмную воду
где стрекоза зацветёт на руке
и улетит выбирая свободу
Живёт болью своего Времени Юрий Кублановский; он не разделяет всё происходящее и жизнь свою и своей семьи – всё в драматическом, как страстная симфония, современном мире связано, всё сплетено – судьбами и событиями; поэт ловит вибрации нынешнего дня и думает о дне завтрашнем; и сквозь неоспоримую трагедию войны прорастает столь же бесспорная радость грядущей жизни:
Есть безответная, вероятно,
загадка, кто б ни давал приказ,
в немотивированных затратных
бросках в Россию армейских масс.
Живой, как пишется в сводках, силы
без счёту тут полегло, и вот
теперь поля её суть могилы
своей и многих чужих пехот.
И только певчие невидимки
их тут и чествуют
в заревой
слоящейся по бурьянам дымке
ещё при звёздах над головой.
Любовь к Родине!.. Разве это чувство возможно изъять, выдернуть из себя?.. Разве его возможно заменить чем-то иным? Мы сращены с родной землёй невидимой пуповиной. Мы питаемся ею, родимою землёй, вдохновляемся ею и ложимся в неё. И Станислав Куняев вновь доказывает это неубиваемое, святое чувство стихами:
Как разорвать мне мою пуповину
С древним погостом, с холодной Окой?
Выйду к обрыву, взгляну на равнину –
Вечное счастье и вечный покой!
Если желанье одно, умирая,
Будет позволено выдохнуть мне, –
Я возжелал бы из ада иль рая,
Но возвращаться к несчастной земле.
Тенью иль светом – разочек в столетье!
Чтоб успокоиться, глядя на вас,
Русские веточки, правнуки, дети...
Живы?.. О Господи!.. Слёзы из глаз!..
У Вячеслава Куприянова воспоминание о давних школьных учебниках перерастает в мечту о немыслимом, желанном всемирном счастье, – так из мира детей вырастает мир взрослых, что не утеряли детской наивности и детской чистоты, не обрели взрослой вражды и взрослой ненависти:
Есть ещё высшая история
Не та что случилась как случилась
А та что должна была быть
И есть ещё высшая география
Населённая счастливыми странами
Которые счастливы оттого
Что они граничат друг с другом
И есть ещё высшая астрономия
Где звёзды вывернуты наизнанку
И из них в любое время года
Сыплется новогодний снег
И засыпает разбитую дорогу моей жизни
Со всеми моими забытыми
Устаревшими школьными учебниками
Для Максима Лаврентьева апология бессмертия – в песне соловья на ветке, в речном песке, в запахе свежего гриба в лесу; спокойствие природы, быть может, и есть высшая мудрость, осознав которую человек становится воистину счастлив:
Много книг я мудрёных прочёл,
но гораздо мудрее, чем книги,
этот берег, жужжание пчёл,
эти заросли спелой черники.
Всё в природе само по себе
нарушает людские каноны,
но изящней листок на грибе,
чем изгибы в скульптурах Кановы.
Светлане Леонтьевой снятся страшные сны о переселении сына в чужедальние страны, и она метафорически падает на землю и разрывает себе горло неистовым криком, как только вообразит, что это произошло на самом деле; стихи обращены к незнакомой поэтессе, которая недостойна была "наплакать" себе "званье поэта", – а возможно, поэтесса обращается столь яростно к самой себе:
Лишь в страшном, недюжинном сне, как представлю,
что сын мой оставил мои Ярославли,
Рязань, Москву, Горький, любой пряный град,
на землю кидаюсь, рву горло до гланд
глаголами!
Нет, я чужим не отдам.
Ни Персии розовой, как самарянки,
ни югу восточному, как египтянки,
ни Мехико – можно ли? – там католички!
Мой сын – православный,
крещённый мной лично!
В купели на Карповке! В детской постели
ему Петербургские Ксении пели!
Он трогал распятие детской рукою,
твоё ли распятье,
моё ли, архангела?
(Никак своё сердце я не успокою,
ты званье поэта себе не наплакала!)
Сергей Лобанов предъявляет читателю мощные стихи, где звучит голос фронта (это же и название стихотворения). Над строками поднимается – громадным куполом, то солнечным, то звёздным – всё пространство Родины, все голоса её народа, весь плач живых и все песни умерших, убитых; эти стихи звучат, как могучий всенародный хор, как исповедь Русского народа перед лицом великого военного испытания:
На дне окопов выкован войной.
Натуженный,
задумчивый,
стальной,
Не всем понятный, хриплый голос фронта,
Глаголами застрявший в горле чьём-то,
Стихами вдруг прорезался во мне
В прокуренной блиндажной тишине.
Он – голоса товарищей моих,
Которых больше нет среди живых.
Он – минный свист и реактивный вой,
И рваный голос всей передовой.
Он – шёпот матерей и гнев отцов.
Он – тысячи солдатских голосов.
Он – голос тех, кого я не сберёг,
Но сделал пульсом этих дымных строк.
Владимир Макаренков горестно сетует, что человек всё не избавится от злобы, ненависти и мести – тех своих архетипических, изначально-негативных качеств, что подвигают его на сражения, войны, льющуюся кровь:
Распевы птиц и пенье ветра,
и всплески шелеста листвы...
всё говорит о том, что жизнь –
огромное земное море,
в котором всякому живому
найдётся место для приюта.
Зачем же люди убивают
друг друга в грохоте орудий;
зачем не едут, как в музеи
добра, в цветущие сады?!
Садиг Мамедов, что сражается на Украине, – свидетель войны, и свидетельство его сурово и истинно:
Знаешь, война – совершенно не весело.
Был ты, к примеру, здоровый пацан.
Вдруг вместо глаза – кровавое месиво:
Нету теперь половины лица.
Кто-то взывает молитвенно – Отче наш,
Кто-то – к Аллаху, как вспыхнет заря:
Только бы это когда-нибудь кончилось,
Только бы это всё было не зря...
Дмитрий Мизгулин предстаёт перед нами глубоким и трагическим Русским поэтом, в его стихах явственно слышна философская нота, что обращает наши раздумья к тому многозвёздному, галактическому космизму, что всегда был свойствен и Русской культуре, и Русской поэзии, и Русской философской мысли; никуда не уходит боль, никуда не исчезает страх перед неведомым будущим, и небо, в особенности небо эпохи войны, глядит на нас – по-тютчевски – зияющею бездной:
Много время с собой унесло,
Нам никак не очнуться от боли.
Но что было – быльём поросло,
И ещё не распахано поле.
И не брошено семя пока,
И боюсь, как бы ни было поздно...
Вон темнеют в ночи облака
И тускнеют высокие звёзды,
И змеится ковыльно быльё,
Бездна мрачно зияет над нами...
И кружит, и кружит вороньё
Над мерцающими куполами.
Евгений Минин оглядывается в прошлое. С печалью. С сожалением. С тоской: больше туда не вернуться. Ни в то время, ни в то святое для души место. С поэтом осталась только память...
Есть место такое, откуда родом,
жил на земле, занимаясь огородом,
радовал душу редиской и белым наливом,
иногда побывать удавалось счастливым.
А теперь это место иногда лишь снится,
забывается, словно книг любимых страницы
запах воды озёрной весною,
будто бы рядом, но за стеною...
Виктория Можаева отважилась на удивительную живопись. Её Рождество Христово написано трагическими красками нынешней войны. Солдаты в камуфляже... погибшие дети и матери, призрачно стоящие у колыбели Господа среди живых людей... А Божия Матерь Своим телом закрывает Младенца Христа, явившегося на свет в сердцевине тяжелейших сражений. Много духовной смелости надо было обрести, чтобы такие – навылет сердце ранящие – стихи написать:
Когда волхвы пришли с дарами
Почтить Младенца и Творца,
Лежал Господь в разбитом храме,
В вертепе бедном у Донца.
Тянулись нити снежной пряжи
Через пробоину стены,
А рядом люди в камуфляже
Стояли, выйдя из войны.
Гремел обстрел, ложились плети
Разрывов близких ножевых...
Стояли женщины и дети,
Погибшие среди живых.
С одной бедой, с одной мольбою...
Но стрелы сыпались, свистя,
И Богородица собою
Закрыла спящее Дитя,
На плат Марии снег садился,
Стекая каплями с лица...
В такую ночь Христос родился,
В вертепе бедном у Донца.
О вечной, неубиваемой любви говорит – или тихо шепчет?.. – Галина Нерпина:
Весь в бабочках, мигающий пейзаж
так радостен, как будто перед взлётом.
Так много солнца в доме этим летом –
что дом уже как будто и не наш...
Пока ты спишь, я никогда не сплю.
Мне кажется – мы под открытым небом,
и я в него забрасываю невод.
Поспи ещё, я так тебя люблю...
Иван Нечипорук призывает к мужеству, к терпению, к надежде. Сила жизни неистребима. Воля к Победе вечна. И жизнь ещё возьмёт своё. Да и берёт уже!
Город, словно рыба в молоке,
В выхлопном тумане от ракет,
В окнах глаз тревожная истома.
Не горят в безмолвном далеке
Слёзные огни аэродрома.
Декабрят холодные дожди,
И напитываясь каплями вражды,
Город стонет в горьком исступленье...
Но назойливо дождинки шепчут: «Жди
Искупленья, исцеленья, избавленья!»
Нежный и сильный, всепроницающий голос Олеси Николаевой поёт о том, что составляет каждодневную драгоценность нашей всеобщей жизни: о вечности Родины. Поэт страдает, но не сдаётся. Так же, как вся страна. И общее, соборное упование тут – Господь. Тот Русский Христос, что спускался к нам, к народу, с полотен Михаила Нестерова, Павла Корина:
Вот мы и лелеем всё необходимое:
пусть худое-бедное, но житьё-бытьё.
Ближе, чем рубашка, кровное, родимое,
родовое, Богом данное, своё.
Широко раскинулась, ты, моя Империя,
а Святая Русь взлетала высоко,
прочь от чужебесия, ересей, безверия:
свято материнское грудное молоко.
Дитятко поруганное, дочка сухорукая,
ноги свои белые, сбившая в пути,
Бог-Отец возьмёт тебя на небо, баюкая,
Церковь-мать прижмёт тебя к груди.
Ты – страна-страдалица, ты – земля исконная,
вся из гроз сплетённая, грёз, предчувствий, слёз...
Тело изувечено, а лицо – иконное,
да преобразит тебя, милуя, Христос!
Андрей Новиков соединяет бытовое и вечное, солнечный свет и Чистый Четверг, обаяние женщины и наведение порядка в доме, по стародавнему обычаю, в этот день Страстной Седмицы:
Знаком невольной аскезы
Полнится кухонный такт,
В памяти привкус железа,
Впрочем, и это не факт.
Жизнь потянулась к восторгу,
Прямо на цыпочках, вверх,
С тенью фрамуги расторгла
Солнце и Чистый четверг.
Стихи Александра Орлова – одна-единая, нескончаемая песня о войне; этот голос горя несёт в глубинах своих, во множественных обертонах, чистую близкую радость, неизбывную веру в Победу; а в стихотворении памяти Олега Кошевого и Любови Шевцовой мы сталкиваемся с такой живой и страшной болью, что её свет пробивает нас насквозь, как копьё или штык, – а ты с этим светом живёшь потом, как со святой, у иконы, кроваво-красной лампадой:
Вновь шаги мои здесь нелегки,
Я стою на музейном пороге.
Слёзы брызнули, и кулаки
Сжал до крови, да вот мои ноги
Вдруг ослабли, и мне бы уйти,
И забыть этот дом, эти стены,
Но я здесь уже, как ни крути,
Моё сердце диктует катрены.
Закричать! Убежать! Не смогу...
Рассказать всё, что чувствую, тоже.
Ангел мой, помоги русаку,
Мы же в чём-то с тобою похожи...
Уведи меня прочь; нет, верни,
Я хочу встретить Любу, Олега...
Я их видел, я знаю, они –
Две снежинки крещенского снега.
Алексей Патшин – приверженец старорусских, древнейших глубин языка. Он видит (и провидит!) всю толщу того Времени, где жили наши пращуры и из которого вышли мы все, ныне живущие. Это языковое звучание богато изукрашено, как сканью – оклад иконы:
Продрог до колик старый ворон,
В околках свей – не видно сёл,
Мороз-кержак по косогорам
В подшитых валенках прошёл.
Злой конь сусанит ратниц сани,
Крычат полозья на возах,
Метель, волчицей атаманя,
Петляет в пойменных логах...
Пихтач в набродах глухариных,
Мелькнёт на взгорке кметь-Чулым;
Над каждой крышей, как дружина,
Встаёт жердями хлебный дым!
Виктор Петров говорит нам о самом важном. О выборе. Выбор даёт нам сделать Бог, но выбор делаем мы сами. Это наше деяние. И, если правое оно, Господь его поддержит. Если бесчестное – отведёт от тебя достойную награду и безгрешную жизнь. Самое трудное в судьбе человека – достижение честности и чистоты. Об этом – суровые, пронизывающие до кости всякого Русского человека стихи Виктора Петрова:
Имеет жизнь в самом себе Христос,
И под венцом кровавится чело,
А на кресте не зря опорный скос
Качнулся, как весы, – добро и зло
По обе стороны... Где хочешь, будь –
Ты выбор сделал, это выбор твой:
Затянута бронежилетом грудь,
И передёрнут на ходу затвор.
Елена Пиетиляйнен в родной природе, в её нетленной красоте, в нежной её улыбке видит прообраз Рая; поэт сердцем чувствует ту дорогу, что человеку надо пройти от страдания к радости; берега, река, облака – все реалии нашего мира говорят об одном: есть Земля обетованная, и наша любимая Родина – её предтеча:
Берега, берега...
Не исхожен песок.
Здесь блаженно купается осень!
Ей тунику из листьев кидает лесок,
Но она её больше не носит.
Облака, облака...
Вы – от прошлого дым,
Где надежды мои догорают.
Но гуляют лучи по дорогам пустым
И ведут от земли – и до рая...
Андрей Попов возвышает свой голос поэта до гласа Божиего псалма. Его стихи и звучат как горестный и мужественный псалом – жизнь и смерть в нём опять в тесном объятии, их не разнять, и высокое дело поэта – соединять их, воспевать их, молиться за них обеих:
Господи, избави меня от сумы, тюрьмы и больницы,
И от всего того, что в вечной жизни мне не пригодится.
От воя избави ночного, творимого втихомолку,
Себе самому измены и слову, и делу, и долгу,
От клеветы человеческой, что сердце приводит в трепет.
Избави меня от всего, что погибнет как прах и пепел.
И знаю я, что суда достоин, что оправдаться нечем,
Но только оставь мне надежду с сыном убитым на встречу.
Там у Тебя в небесных садах он, верно, душою вырос.
Господи, Ты оставь мне только то, что ему пригодилось.
И не отнимай мой голос, чтоб мог я, как прежде, молиться
О сыне моём, не узнавшем сумы, тюрьмы и больницы.
Нина Попова в материи стиха соединяет реалии прежней и нынешней войны, и обе – священные:
По законам военного времени
Мы сурово смыкаем строй,
Из пропахшего порохом племени
Вырастает новый герой.
Оживают советские лозунги
И молитвы строгий канон,
И в кармане прадедовской кожанки
Помещается твой смартфон.
Анна Ревякина тоже глядит в прошлое. Мы измеряем святость нашей веры, верность наших дел Временем. И – Русской кровью. Война кровавое, жестокое дело, но именно в войне однажды бывает День Победы. А взгляд поэта в глубину старой фотографии – взгляд не только в прошлое, но, наверное, и в будущее тоже, ибо куда же мы денемся от нашей святой памяти?
А здесь я свёрток на руках у деда.
И сорок лет прошло со Дня Победы.
И мир ещё не треснул по оси,
ещё не бьют военных рифм чечётку.
А здесь на фотографии нечёткой
мои родные. Господи, спаси...
Спаси их от того, что с нами стало.
Я сорок лет внезапно скоротала.
Жила ли? Ты не спрашивай о том.
Но это фото, где мои все вместе,
как будто в небе дальнее созвездие.
И в горле первой строчки блинный ком.
И Олег Рябов, заглядывая в неизмеримые колодцы времени, говорит о пламени веры, о том, что огненна и высока вера наша Русская, ссылаясь поэтическими строками на легендарную жизнь и судьбу опального протопопа Аввакума. А вера ведь всегда на Руси стоит рядом с любовью:
Четыре узника, закопанных по горло,
Четыре земляных и безъязыких...
(Точнее: безъязыких было трое –
Не сжалилась, а дрогнула рука
У палача, когда он вырывал
Источник скверны против православных.)
...Четыре земляных и безъязыких
Недоуменно слушали ту птицу
И радовались бесконечной ноте,
Которая плыла над Пустозёрском,
Символизируя последнюю зарю.
Всегда,
Во все века,
У русских в сердце
Должна быть вера в то,
Что есть на свете
Добро и правда.
И лишь веря в это,
Возможно дальше жить, бороться, мыслить!
Такая это огненная вера.
Юрий Ряшенцев счастливо переплетает в своей поэтике сиюминутное и библейски-незыблемое, штрихи повседневности и радость вечных максим, надежду на лучшие времена и любование данным тебе, живому, единственным Временем:
В этом дне, незаметном, обыденном,
за лучом уходящим скользя,
мы – зачем? Чтобы слышать и видеть нам
то, что видеть и слышать нельзя.
Ибо так ликовать и так мучиться,
ощущая и гнёт, и родство,
кроме нас, ни за что не получится,
не получится ни у кого.
Евгений Степанов сообразует свою, Богоданную жизнь с архетипическими ценностями. Ценностные величины Рая и Ада проплывают мимо судьбы поэта, будто бы остаются за бортом жизненного корабля. В какие поэт выходит пространства? Что там, за горизонтом?..
Как тыщу лет тому назад,
Я всматриваюсь виновато
В себя. Не миновав преград,
Я прохожу сквозь рай и ад
И дальше выхожу куда-то.
Валерию Сухову понятен тревожный солдатский сон. После боя сон тяжек, но глубок. Обессиленный сражением солдат спит без сновидений. Огонь, смерть, ранения, боль... Хоть во сне, в коротком роздыхе – пусть отпустит страшная явь и снизойдёт, хоть на миг, чистый, как в детстве, покой...
Чтоб меньше было сирот,
Вздремни хотя б чуток.
Сон прибавляет силы.
Скор под огнём бросок.
Фронт лечит от бессониц –
Да, истина проста.
Спокойно спи, ведь совесть
Солдатская – чиста.
Для Галины Талановой жизнь есть трепещущее, как крылья бабочки или стрекозы, соединение, сочетание ярости и нежности, греха и прощенья, боли и праздника. Её творческая и человеческая, любовная, женская вера – в лучший, счастливейший завтрашний день, каким бы тяжким не явился день нынешний...
В чёрный шёлк облеклась стрекоза
И зависла над сизой полынью.
И качается, будто слеза,
На ресницах, подкрашенных синью.
Это неба плеснул лазурит.
Только знаешь, что время прощаться.
И уже под лопаткой болит.
Срок для птиц в страны тёплые мчаться.
Владимир Хохлев пишет словами картину, где во храм незримым является сам Христос Бог:
Когда погасли свечи в тихом храме,
и запах ладана рассеялся во мгле,
Он, прошагав по припорошенной земле
и руку приложив к оконной раме,
в храм заглянул... Затем в него вошёл.
Без всякой цели тронул аналой...
Хозяином пришёл к себе домой,
чтоб убедиться – всё ли хорошо.
Пройдя в алтарь сквозь царские врата,
Он рассмотрел престол, коснулся сени...
Предметы, не отбрасывали тени
под светом, исходящим от Христа.
Андрей Шацков снова и снова сочетает поэтическим высоким чувством времена далёкие и близкие. Он видит далеко вглубь истории. И сопрягает её с собственной жизнью. Для поэта праотцы – не сказка и не легенда: он свято чтит память предков, видя, слыша, ощущая их живыми. И, соответственно этому почитанию, его жизнь складывается из священных опор: это поле Куликово, вера Александра Невского, флотская честь крейсера "Варяг". А наши пути по земле все ведут в небеса:
Мой голос хрипел средь солёной волны,
Под крестоандреевским стягом.
Где Невскому-князю молились сыны,
Стяжавшие славу с «Варягом»!
Я, Родина, в землю твою положил
И маму, и старшего сына.
И Сирином вещим кричал и кружил
В краях, где моя пуповина
Привязана плотью к родимым местам.
Где пишутся лучшие строки.
Где снятся стихи и не спится мечтам,
И в небо ведут все дороги.
Владимир Шемшученко опять творит единство из Библии, Русской природы, философии близкой пропасти, вечной (на Руси погребальной!..) хвои:
Дыханьем пальцы согреваю,
Ногами листья ворошу:
Подобен изгнанным из рая –
И жить, и чувствовать спешу,
Вдыхаю хвои терпкий запах,
Рябиновую горечь пью,
А рядом снег на задних лапах
Стоит у бездны на краю...
Алексей Шорохов, на мотив Русской казачьей песни "Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моею головой..." поёт свою песню, горько вдохновлённый войною, в коей он сам принимает участие; ворон здесь – и символ древней смерти в бою, и силуэт страшного, опасного современного беспилотника, та железная птица, что отнимает жизни людей...
Ты увидишь, ты дождёшься,
Как у Бахмутки-реки
Навсегда придут и встанут
Наши русские полки...
Вот тогда меня поднимут,
Бросят в кузов на мешки.
А тебя с винтовки снимут
Мои снайперы-дружки...
Что ж ты вьёшься, что ж ты кружишь,
Чёрный ворон, надо мной?
И кому ты, ворон, служишь –
Беспилотник иль живой?
У Маргариты Шуваловой любовь подвластна Божиему благословению; её вера велика, а значит, и её любовь жива, она не умирает – длится, звучит, светится, не подвластная забвению и тлению:
Покинуло Солнце зенит.
Вечерняя дымка легка.
А сердце тревогой болит
Без слёз, не дождавшись звонка.
Пусть каждому крест свой нести,
На части не рви свою суть.
Обидела если – прости.
Спаси... Сохрани...
Не забудь.
Евгений Эрастов черпает мужество, терпение и радость в торжестве, вечном живом кишении родной природы, в вечных цветочных и травных пьянящих ароматах. Природа – обиталище Бога. И, если это ясно почувствовать, любой страх смерти улетучивается; улетает, как птица, в небеса, пропадает, как муравей в непроходимых зарослях. А поэт – солнечный луч, пронзающий небо и забвения, и памяти:
Не дай мне Бог стать громче камыша,
Отважней лягушонка на болоте
И говорливей камня-голыша.
Мне жить бы только, глубоко дыша,
И видеть на ромашке мураша
Да облако в закатной позолоте.
К чему ж пугать, что кану в Никуда?
Всё к лучшему, и горе – не беда,
Когда ты был правдив перед народом.
... Я – лучик солнца, талая вода.
Я стану водородом, кислородом.
Евгений Юшин дарит и нам, и себе чистейшую радость полнокровного бытия:
Смеясь, счастливая, босая
Ко мне бежала у берёз.
И дождь всё шел не угасая –
Хватало музыки и слёз.
И Нина Ягодинцева дарит нам эту же надежду – на зарю, на солнце, на вешние воды, на небо, что отражается в ручье, на ту "невыносимую лёгкость бытия" (М. Кундера), что и держит нас всех, каждого, над мировою бездной.
Ничего, что в мире удержало б
И могло позвать издалека.
Только лишь наивных детских жалоб
Лодочка бумажная легка –
Но смешны мечты или обиды.
Господи, остави всё как есть!
Видишь, буквы сразу же размыты –
И уже ни слова не прочесть.
Только эта лёгкость и чудесна,
Бессловесна и во тьме бела,
Только эта лодка через бездну
К берегу добраться бы смогла.
Я счастлива, что снова принимаю участие в таком издании, в таком серьёзном и весомом собрании авторов, делающих честь современной Русской литературе и Русской поэзии. Стихи, кроме эссе о Глебе Горбовском, я в альманахе тоже показала. И меня стороною не обошли образы войны...
Хирург над страшной раной творил последний шов.
Шагнул назад, как пьяный, без сил, в поту, без слов.
Солдат, мальчонка бледный, последний дух и дых.
Он снизу вверх застыло смотрел на нас, живых.
И мать моя, сестричка, отбросила зажим,
И тихо так и горько заплакала над ним.
А нянечка молилась, молилась всё равно,
И Солнце бинтовало разверстое окно,
И Бог молитву слышал, в слезах смирен и тих,
И в небе Сам молился за мёртвых и живых.
***
Современная Русская поэзия – богата, неисчерпаема, счастлива авторами, многослойна и многоценна. Это мощный хор по-разному звучащих голосов. Это симфонизм, являющий собой партитурное сочетание мелодий и гармоний. Поэзия наша горяча, это настоящее словесное пламя. Тот огонь, что заставляет людей рождать в себе мужество; что освещает их священный бой и мирную трапезу. Она наследует традиции, слышит голоса тех, кто жил и творил до нас, и предчувствует, предвкушает тех, кто придёт потом, завтра. Русское искусство вечно. Русская культура жива. И мы вместе с ней – живы.
Простите, если кого не упомянула в обзоре; невозможно рассказать обо всех поэтах альманаха.
Перечислю тех, кто готовил к выходу этот огромный сборник.
Главные редакторы выпуска: Андрей Шацков (Руза-Москва) – главный редактор; Виктор Петров (Ростов-на-Дону) – выпускающий главный редактор; Максим Замшев (Москва) – креативный главный редактор; Анастасия Евменова (Санкт-Петербург) – художественный редактор.
Редакционная коллегия: Виктор Кирюшин (Москва) – председатель; Марианна Дударева (Иваново-Москва); Кирилл Козлов (Санкт-Петербург); Наталья Рожкова (Москва); Юрий Ряшенцев (Москва); Евгений Юшин (Москва).
Попечительский совет: Михаил Лермонтов (Москва) – председатель; Николай Бурляев (Москва) – сопредседатель; Дмитрий Мизгулин (Санкт-Петербург) – сопредседатель; Виктор Линник (Москва); Валентина Рыбакова (Санкт-Петербург); Николай Сапелкин (Воронеж); Александр Соколов (Москва); Оксана Шейкина (Овстуг, Брянская область).
Распевы птиц и пенье ветра,
и всплески шелеста листвы...
всё говорит о том, что жизнь –
огромное земное море,
в котором всякому живому
найдётся место для приюта.
Зачем же люди убивают
друг друга в грохоте орудий;
зачем не едут, как в музеи
добра, в цветущие сады?!
Садиг Мамедов, что сражается на Украине, – свидетель войны, и свидетельство его сурово и истинно:
Знаешь, война – совершенно не весело.
Был ты, к примеру, здоровый пацан.
Вдруг вместо глаза – кровавое месиво:
Нету теперь половины лица.
Кто-то взывает молитвенно – Отче наш,
Кто-то – к Аллаху, как вспыхнет заря:
Только бы это когда-нибудь кончилось,
Только бы это всё было не зря...
Дмитрий Мизгулин предстаёт перед нами глубоким и трагическим Русским поэтом, в его стихах явственно слышна философская нота, что обращает наши раздумья к тому многозвёздному, галактическому космизму, что всегда был свойствен и Русской культуре, и Русской поэзии, и Русской философской мысли; никуда не уходит боль, никуда не исчезает страх перед неведомым будущим, и небо, в особенности небо эпохи войны, глядит на нас – по-тютчевски – зияющею бездной:
Много время с собой унесло,
Нам никак не очнуться от боли.
Но что было – быльём поросло,
И ещё не распахано поле.
И не брошено семя пока,
И боюсь, как бы ни было поздно...
Вон темнеют в ночи облака
И тускнеют высокие звёзды,
И змеится ковыльно быльё,
Бездна мрачно зияет над нами...
И кружит, и кружит вороньё
Над мерцающими куполами.
Евгений Минин оглядывается в прошлое. С печалью. С сожалением. С тоской: больше туда не вернуться. Ни в то время, ни в то святое для души место. С поэтом осталась только память...
Есть место такое, откуда родом,
жил на земле, занимаясь огородом,
радовал душу редиской и белым наливом,
иногда побывать удавалось счастливым.
А теперь это место иногда лишь снится,
забывается, словно книг любимых страницы
запах воды озёрной весною,
будто бы рядом, но за стеною...
Виктория Можаева отважилась на удивительную живопись. Её Рождество Христово написано трагическими красками нынешней войны. Солдаты в камуфляже... погибшие дети и матери, призрачно стоящие у колыбели Господа среди живых людей... А Божия Матерь Своим телом закрывает Младенца Христа, явившегося на свет в сердцевине тяжелейших сражений. Много духовной смелости надо было обрести, чтобы такие – навылет сердце ранящие – стихи написать:
Когда волхвы пришли с дарами
Почтить Младенца и Творца,
Лежал Господь в разбитом храме,
В вертепе бедном у Донца.
Тянулись нити снежной пряжи
Через пробоину стены,
А рядом люди в камуфляже
Стояли, выйдя из войны.
Гремел обстрел, ложились плети
Разрывов близких ножевых...
Стояли женщины и дети,
Погибшие среди живых.
С одной бедой, с одной мольбою...
Но стрелы сыпались, свистя,
И Богородица собою
Закрыла спящее Дитя,
На плат Марии снег садился,
Стекая каплями с лица...
В такую ночь Христос родился,
В вертепе бедном у Донца.
О вечной, неубиваемой любви говорит – или тихо шепчет?.. – Галина Нерпина:
Весь в бабочках, мигающий пейзаж
так радостен, как будто перед взлётом.
Так много солнца в доме этим летом –
что дом уже как будто и не наш...
Пока ты спишь, я никогда не сплю.
Мне кажется – мы под открытым небом,
и я в него забрасываю невод.
Поспи ещё, я так тебя люблю...
Иван Нечипорук призывает к мужеству, к терпению, к надежде. Сила жизни неистребима. Воля к Победе вечна. И жизнь ещё возьмёт своё. Да и берёт уже!
Город, словно рыба в молоке,
В выхлопном тумане от ракет,
В окнах глаз тревожная истома.
Не горят в безмолвном далеке
Слёзные огни аэродрома.
Декабрят холодные дожди,
И напитываясь каплями вражды,
Город стонет в горьком исступленье...
Но назойливо дождинки шепчут: «Жди
Искупленья, исцеленья, избавленья!»
Нежный и сильный, всепроницающий голос Олеси Николаевой поёт о том, что составляет каждодневную драгоценность нашей всеобщей жизни: о вечности Родины. Поэт страдает, но не сдаётся. Так же, как вся страна. И общее, соборное упование тут – Господь. Тот Русский Христос, что спускался к нам, к народу, с полотен Михаила Нестерова, Павла Корина:
Вот мы и лелеем всё необходимое:
пусть худое-бедное, но житьё-бытьё.
Ближе, чем рубашка, кровное, родимое,
родовое, Богом данное, своё.
Широко раскинулась, ты, моя Империя,
а Святая Русь взлетала высоко,
прочь от чужебесия, ересей, безверия:
свято материнское грудное молоко.
Дитятко поруганное, дочка сухорукая,
ноги свои белые, сбившая в пути,
Бог-Отец возьмёт тебя на небо, баюкая,
Церковь-мать прижмёт тебя к груди.
Ты – страна-страдалица, ты – земля исконная,
вся из гроз сплетённая, грёз, предчувствий, слёз...
Тело изувечено, а лицо – иконное,
да преобразит тебя, милуя, Христос!
Андрей Новиков соединяет бытовое и вечное, солнечный свет и Чистый Четверг, обаяние женщины и наведение порядка в доме, по стародавнему обычаю, в этот день Страстной Седмицы:
Знаком невольной аскезы
Полнится кухонный такт,
В памяти привкус железа,
Впрочем, и это не факт.
Жизнь потянулась к восторгу,
Прямо на цыпочках, вверх,
С тенью фрамуги расторгла
Солнце и Чистый четверг.
Стихи Александра Орлова – одна-единая, нескончаемая песня о войне; этот голос горя несёт в глубинах своих, во множественных обертонах, чистую близкую радость, неизбывную веру в Победу; а в стихотворении памяти Олега Кошевого и Любови Шевцовой мы сталкиваемся с такой живой и страшной болью, что её свет пробивает нас насквозь, как копьё или штык, – а ты с этим светом живёшь потом, как со святой, у иконы, кроваво-красной лампадой:
Вновь шаги мои здесь нелегки,
Я стою на музейном пороге.
Слёзы брызнули, и кулаки
Сжал до крови, да вот мои ноги
Вдруг ослабли, и мне бы уйти,
И забыть этот дом, эти стены,
Но я здесь уже, как ни крути,
Моё сердце диктует катрены.
Закричать! Убежать! Не смогу...
Рассказать всё, что чувствую, тоже.
Ангел мой, помоги русаку,
Мы же в чём-то с тобою похожи...
Уведи меня прочь; нет, верни,
Я хочу встретить Любу, Олега...
Я их видел, я знаю, они –
Две снежинки крещенского снега.
Алексей Патшин – приверженец старорусских, древнейших глубин языка. Он видит (и провидит!) всю толщу того Времени, где жили наши пращуры и из которого вышли мы все, ныне живущие. Это языковое звучание богато изукрашено, как сканью – оклад иконы:
Продрог до колик старый ворон,
В околках свей – не видно сёл,
Мороз-кержак по косогорам
В подшитых валенках прошёл.
Злой конь сусанит ратниц сани,
Крычат полозья на возах,
Метель, волчицей атаманя,
Петляет в пойменных логах...
Пихтач в набродах глухариных,
Мелькнёт на взгорке кметь-Чулым;
Над каждой крышей, как дружина,
Встаёт жердями хлебный дым!
Виктор Петров говорит нам о самом важном. О выборе. Выбор даёт нам сделать Бог, но выбор делаем мы сами. Это наше деяние. И, если правое оно, Господь его поддержит. Если бесчестное – отведёт от тебя достойную награду и безгрешную жизнь. Самое трудное в судьбе человека – достижение честности и чистоты. Об этом – суровые, пронизывающие до кости всякого Русского человека стихи Виктора Петрова:
Имеет жизнь в самом себе Христос,
И под венцом кровавится чело,
А на кресте не зря опорный скос
Качнулся, как весы, – добро и зло
По обе стороны... Где хочешь, будь –
Ты выбор сделал, это выбор твой:
Затянута бронежилетом грудь,
И передёрнут на ходу затвор.
Елена Пиетиляйнен в родной природе, в её нетленной красоте, в нежной её улыбке видит прообраз Рая; поэт сердцем чувствует ту дорогу, что человеку надо пройти от страдания к радости; берега, река, облака – все реалии нашего мира говорят об одном: есть Земля обетованная, и наша любимая Родина – её предтеча:
Берега, берега...
Не исхожен песок.
Здесь блаженно купается осень!
Ей тунику из листьев кидает лесок,
Но она её больше не носит.
Облака, облака...
Вы – от прошлого дым,
Где надежды мои догорают.
Но гуляют лучи по дорогам пустым
И ведут от земли – и до рая...
Андрей Попов возвышает свой голос поэта до гласа Божиего псалма. Его стихи и звучат как горестный и мужественный псалом – жизнь и смерть в нём опять в тесном объятии, их не разнять, и высокое дело поэта – соединять их, воспевать их, молиться за них обеих:
Господи, избави меня от сумы, тюрьмы и больницы,
И от всего того, что в вечной жизни мне не пригодится.
От воя избави ночного, творимого втихомолку,
Себе самому измены и слову, и делу, и долгу,
От клеветы человеческой, что сердце приводит в трепет.
Избави меня от всего, что погибнет как прах и пепел.
И знаю я, что суда достоин, что оправдаться нечем,
Но только оставь мне надежду с сыном убитым на встречу.
Там у Тебя в небесных садах он, верно, душою вырос.
Господи, Ты оставь мне только то, что ему пригодилось.
И не отнимай мой голос, чтоб мог я, как прежде, молиться
О сыне моём, не узнавшем сумы, тюрьмы и больницы.
Нина Попова в материи стиха соединяет реалии прежней и нынешней войны, и обе – священные:
По законам военного времени
Мы сурово смыкаем строй,
Из пропахшего порохом племени
Вырастает новый герой.
Оживают советские лозунги
И молитвы строгий канон,
И в кармане прадедовской кожанки
Помещается твой смартфон.
Анна Ревякина тоже глядит в прошлое. Мы измеряем святость нашей веры, верность наших дел Временем. И – Русской кровью. Война кровавое, жестокое дело, но именно в войне однажды бывает День Победы. А взгляд поэта в глубину старой фотографии – взгляд не только в прошлое, но, наверное, и в будущее тоже, ибо куда же мы денемся от нашей святой памяти?
А здесь я свёрток на руках у деда.
И сорок лет прошло со Дня Победы.
И мир ещё не треснул по оси,
ещё не бьют военных рифм чечётку.
А здесь на фотографии нечёткой
мои родные. Господи, спаси...
Спаси их от того, что с нами стало.
Я сорок лет внезапно скоротала.
Жила ли? Ты не спрашивай о том.
Но это фото, где мои все вместе,
как будто в небе дальнее созвездие.
И в горле первой строчки блинный ком.
И Олег Рябов, заглядывая в неизмеримые колодцы времени, говорит о пламени веры, о том, что огненна и высока вера наша Русская, ссылаясь поэтическими строками на легендарную жизнь и судьбу опального протопопа Аввакума. А вера ведь всегда на Руси стоит рядом с любовью:
Четыре узника, закопанных по горло,
Четыре земляных и безъязыких...
(Точнее: безъязыких было трое –
Не сжалилась, а дрогнула рука
У палача, когда он вырывал
Источник скверны против православных.)
...Четыре земляных и безъязыких
Недоуменно слушали ту птицу
И радовались бесконечной ноте,
Которая плыла над Пустозёрском,
Символизируя последнюю зарю.
Всегда,
Во все века,
У русских в сердце
Должна быть вера в то,
Что есть на свете
Добро и правда.
И лишь веря в это,
Возможно дальше жить, бороться, мыслить!
Такая это огненная вера.
Юрий Ряшенцев счастливо переплетает в своей поэтике сиюминутное и библейски-незыблемое, штрихи повседневности и радость вечных максим, надежду на лучшие времена и любование данным тебе, живому, единственным Временем:
В этом дне, незаметном, обыденном,
за лучом уходящим скользя,
мы – зачем? Чтобы слышать и видеть нам
то, что видеть и слышать нельзя.
Ибо так ликовать и так мучиться,
ощущая и гнёт, и родство,
кроме нас, ни за что не получится,
не получится ни у кого.
Евгений Степанов сообразует свою, Богоданную жизнь с архетипическими ценностями. Ценностные величины Рая и Ада проплывают мимо судьбы поэта, будто бы остаются за бортом жизненного корабля. В какие поэт выходит пространства? Что там, за горизонтом?..
Как тыщу лет тому назад,
Я всматриваюсь виновато
В себя. Не миновав преград,
Я прохожу сквозь рай и ад
И дальше выхожу куда-то.
Валерию Сухову понятен тревожный солдатский сон. После боя сон тяжек, но глубок. Обессиленный сражением солдат спит без сновидений. Огонь, смерть, ранения, боль... Хоть во сне, в коротком роздыхе – пусть отпустит страшная явь и снизойдёт, хоть на миг, чистый, как в детстве, покой...
Чтоб меньше было сирот,
Вздремни хотя б чуток.
Сон прибавляет силы.
Скор под огнём бросок.
Фронт лечит от бессониц –
Да, истина проста.
Спокойно спи, ведь совесть
Солдатская – чиста.
Для Галины Талановой жизнь есть трепещущее, как крылья бабочки или стрекозы, соединение, сочетание ярости и нежности, греха и прощенья, боли и праздника. Её творческая и человеческая, любовная, женская вера – в лучший, счастливейший завтрашний день, каким бы тяжким не явился день нынешний...
В чёрный шёлк облеклась стрекоза
И зависла над сизой полынью.
И качается, будто слеза,
На ресницах, подкрашенных синью.
Это неба плеснул лазурит.
Только знаешь, что время прощаться.
И уже под лопаткой болит.
Срок для птиц в страны тёплые мчаться.
Владимир Хохлев пишет словами картину, где во храм незримым является сам Христос Бог:
Когда погасли свечи в тихом храме,
и запах ладана рассеялся во мгле,
Он, прошагав по припорошенной земле
и руку приложив к оконной раме,
в храм заглянул... Затем в него вошёл.
Без всякой цели тронул аналой...
Хозяином пришёл к себе домой,
чтоб убедиться – всё ли хорошо.
Пройдя в алтарь сквозь царские врата,
Он рассмотрел престол, коснулся сени...
Предметы, не отбрасывали тени
под светом, исходящим от Христа.
Андрей Шацков снова и снова сочетает поэтическим высоким чувством времена далёкие и близкие. Он видит далеко вглубь истории. И сопрягает её с собственной жизнью. Для поэта праотцы – не сказка и не легенда: он свято чтит память предков, видя, слыша, ощущая их живыми. И, соответственно этому почитанию, его жизнь складывается из священных опор: это поле Куликово, вера Александра Невского, флотская честь крейсера "Варяг". А наши пути по земле все ведут в небеса:
Мой голос хрипел средь солёной волны,
Под крестоандреевским стягом.
Где Невскому-князю молились сыны,
Стяжавшие славу с «Варягом»!
Я, Родина, в землю твою положил
И маму, и старшего сына.
И Сирином вещим кричал и кружил
В краях, где моя пуповина
Привязана плотью к родимым местам.
Где пишутся лучшие строки.
Где снятся стихи и не спится мечтам,
И в небо ведут все дороги.
Владимир Шемшученко опять творит единство из Библии, Русской природы, философии близкой пропасти, вечной (на Руси погребальной!..) хвои:
Дыханьем пальцы согреваю,
Ногами листья ворошу:
Подобен изгнанным из рая –
И жить, и чувствовать спешу,
Вдыхаю хвои терпкий запах,
Рябиновую горечь пью,
А рядом снег на задних лапах
Стоит у бездны на краю...
Алексей Шорохов, на мотив Русской казачьей песни "Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моею головой..." поёт свою песню, горько вдохновлённый войною, в коей он сам принимает участие; ворон здесь – и символ древней смерти в бою, и силуэт страшного, опасного современного беспилотника, та железная птица, что отнимает жизни людей...
Ты увидишь, ты дождёшься,
Как у Бахмутки-реки
Навсегда придут и встанут
Наши русские полки...
Вот тогда меня поднимут,
Бросят в кузов на мешки.
А тебя с винтовки снимут
Мои снайперы-дружки...
Что ж ты вьёшься, что ж ты кружишь,
Чёрный ворон, надо мной?
И кому ты, ворон, служишь –
Беспилотник иль живой?
У Маргариты Шуваловой любовь подвластна Божиему благословению; её вера велика, а значит, и её любовь жива, она не умирает – длится, звучит, светится, не подвластная забвению и тлению:
Покинуло Солнце зенит.
Вечерняя дымка легка.
А сердце тревогой болит
Без слёз, не дождавшись звонка.
Пусть каждому крест свой нести,
На части не рви свою суть.
Обидела если – прости.
Спаси... Сохрани...
Не забудь.
Евгений Эрастов черпает мужество, терпение и радость в торжестве, вечном живом кишении родной природы, в вечных цветочных и травных пьянящих ароматах. Природа – обиталище Бога. И, если это ясно почувствовать, любой страх смерти улетучивается; улетает, как птица, в небеса, пропадает, как муравей в непроходимых зарослях. А поэт – солнечный луч, пронзающий небо и забвения, и памяти:
Не дай мне Бог стать громче камыша,
Отважней лягушонка на болоте
И говорливей камня-голыша.
Мне жить бы только, глубоко дыша,
И видеть на ромашке мураша
Да облако в закатной позолоте.
К чему ж пугать, что кану в Никуда?
Всё к лучшему, и горе – не беда,
Когда ты был правдив перед народом.
... Я – лучик солнца, талая вода.
Я стану водородом, кислородом.
Евгений Юшин дарит и нам, и себе чистейшую радость полнокровного бытия:
Смеясь, счастливая, босая
Ко мне бежала у берёз.
И дождь всё шел не угасая –
Хватало музыки и слёз.
И Нина Ягодинцева дарит нам эту же надежду – на зарю, на солнце, на вешние воды, на небо, что отражается в ручье, на ту "невыносимую лёгкость бытия" (М. Кундера), что и держит нас всех, каждого, над мировою бездной.
Ничего, что в мире удержало б
И могло позвать издалека.
Только лишь наивных детских жалоб
Лодочка бумажная легка –
Но смешны мечты или обиды.
Господи, остави всё как есть!
Видишь, буквы сразу же размыты –
И уже ни слова не прочесть.
Только эта лёгкость и чудесна,
Бессловесна и во тьме бела,
Только эта лодка через бездну
К берегу добраться бы смогла.
Я счастлива, что снова принимаю участие в таком издании, в таком серьёзном и весомом собрании авторов, делающих честь современной Русской литературе и Русской поэзии. Стихи, кроме эссе о Глебе Горбовском, я в альманахе тоже показала. И меня стороною не обошли образы войны...
Хирург над страшной раной творил последний шов.
Шагнул назад, как пьяный, без сил, в поту, без слов.
Солдат, мальчонка бледный, последний дух и дых.
Он снизу вверх застыло смотрел на нас, живых.
И мать моя, сестричка, отбросила зажим,
И тихо так и горько заплакала над ним.
А нянечка молилась, молилась всё равно,
И Солнце бинтовало разверстое окно,
И Бог молитву слышал, в слезах смирен и тих,
И в небе Сам молился за мёртвых и живых.
***
Современная Русская поэзия – богата, неисчерпаема, счастлива авторами, многослойна и многоценна. Это мощный хор по-разному звучащих голосов. Это симфонизм, являющий собой партитурное сочетание мелодий и гармоний. Поэзия наша горяча, это настоящее словесное пламя. Тот огонь, что заставляет людей рождать в себе мужество; что освещает их священный бой и мирную трапезу. Она наследует традиции, слышит голоса тех, кто жил и творил до нас, и предчувствует, предвкушает тех, кто придёт потом, завтра. Русское искусство вечно. Русская культура жива. И мы вместе с ней – живы.
Простите, если кого не упомянула в обзоре; невозможно рассказать обо всех поэтах альманаха.
Перечислю тех, кто готовил к выходу этот огромный сборник.
Главные редакторы выпуска: Андрей Шацков (Руза-Москва) – главный редактор; Виктор Петров (Ростов-на-Дону) – выпускающий главный редактор; Максим Замшев (Москва) – креативный главный редактор; Анастасия Евменова (Санкт-Петербург) – художественный редактор.
Редакционная коллегия: Виктор Кирюшин (Москва) – председатель; Марианна Дударева (Иваново-Москва); Кирилл Козлов (Санкт-Петербург); Наталья Рожкова (Москва); Юрий Ряшенцев (Москва); Евгений Юшин (Москва).
Попечительский совет: Михаил Лермонтов (Москва) – председатель; Николай Бурляев (Москва) – сопредседатель; Дмитрий Мизгулин (Санкт-Петербург) – сопредседатель; Виктор Линник (Москва); Валентина Рыбакова (Санкт-Петербург); Николай Сапелкин (Воронеж); Александр Соколов (Москва); Оксана Шейкина (Овстуг, Брянская область).